Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 

Армия

Влиться в коллектив

1.
Ветеранские сборища все одинаковы, побывав на двух-трех, начинаешь избегать остальных. Сначала тебе издалека кричат: «Василий, братуха!», потом объятия и мощные хлопки по спине, от которых вздрагивают стекла и дребезжат елочные украшения, если дело происходит накануне Нового года; потом много водки, воспоминания, пересыпанные лексикой с большим количеством военных аббревиатур, которые я уже стал забывать; опять много водки, две-три песни воинственного содержания, потому что больше все равно никто не знает... Я вот и по сию пору знаю до конца только две песни — обе строевые. А потом те, кто остался на ногах, эвакуируют тех, кто на них уже не стоит...

Был какой-то момент, когда воспоминания о войне стали мне неинтересны, пьянство не увлекало, и я старательно избегал приглашений на ветеранские сборища, не отказываясь от общения по телефону и помощи, если просили. Но тут был какой-то особый случай, кажется, юбилей, позвонил мой однокашник по военному училищу и стал говорить, что если я на это сборище не пойду, то он приедет ко мне в редакцию и закидает ее гранатами. Он тогда еще служил, но уже в московском штабе, и говорил мне, что с трудом достал приглашения — и на меня тоже. Я же в то время работал в одной известной московской ежедневной газете, работа была интенсивная — все время что-то пишешь, голова занята, незапланированная пьянка мне была ни чему, я отнекивался, но он таки настоял.

Кремлевский дворец съездов был полон, и мы действительно уже в вестибюле стали встречать и однокашников, и однополчан. Товарищ мой прослужил больше меня, он успел побывать на четырех или пяти войнах, как и многие десантные офицеры, служившие до конца, поэтому он встречал однополчан чаще, и вскоре его куда-то утащили бывшие сослуживцы. Я остался один и прошел в зал, где началась торжественная часть с речами и концерт... О-о-о, ветеранские, а в особенности юбилейные ветеранские концерты — это та еще песнь! Особый жанр литературы и искусства в целом... Сначала долго и напыщенно скорбными голосами говорят о подвигах и павших героях, о том, что не посрамили и не посрамим, и музыка при этом звучит соответствующая, которую никогда и ни при каких обстоятельствах сам слушать не станешь — приверженцем каких музыкальных направлений ты бы ни оказался. Обычно о подвигах громко поют задорными бравурными голосами, похожими на то, как если бы Кобзон с Лещенко, глядя глубоко вдаль, спели дуэтом песню «Комсомольцы-добровольцы». Потом выходят все в пятнистом и беретах собственно ветеранские ансамбли и тоже начинают мужественно петь песни, которые лучше не слушать ни с утра, ни перед сном, и все это с героическим грохотанием спецэффектов за сценой. А в тот раз устроители не поскупились и были представлены еще лазерно-голографические инсталляции, и на сидящих в зале зрителей выкатывался сверкающий лазерный бронетранспортер с флагами и пулеметной пальбой. Потом опять бравурные хоры, слова, патриотические песни, и лишь под конец выпускают двух-трех известных эстрадных звезд с очень голыми ногами, когда всем уже не до них. И как бы ты ни сочувствовал мероприятию в целом и ни чтил память павших героев, дослушать все это до конца могут разве только сами устроители-организаторы или те ветераны, которых туда перенесли спать из буфета после возлияний. Поэтому, прослушав пару песен и скорбных речитативов, я решился выбраться в фойе и поискать кого-нибудь знакомых, а вполне возможно, и выпить в буфете водки за победу, за погибших товарищей...

Видимо, эта мысль стала уже проникать во многие ветеранские головы, потому что обширные кремлевские фойе стали наполняться выходящими из зала группками ветеранов и повсюду как пушечная канонада раздавались оглушительные хлопки по ветеранским спинам и радостные возгласы узнавания. Я двинулся к буфетам и на подступах встретил знакомого по Афгану прапорщика; мы, как и положено, обнялись, похлопали друг друга по спинам и коротко пересказали друг другу ветеранские новости — кто, где, кого и когда в последний раз видел и что с ними произошло. Я предложил придвинуться к буфету вплотную и обмыть встречу, но тут прапорщик сконфузился, выругался и разъяснил ситуацию, которая оказалась непроста и драматична...

Буфеты оказались закрыты до окончания торжественной части и концерта: бутерброды и газировку купить было можно, а водки, которая стояла здесь же в ящиках, нельзя. Такой порядок завели после прошлогодней встречи, когда никто, конечно, концерта слушать не стал, а все сразу пошли по буфетам. И к окончанию концерта, а точнее — даже его торжественной части с речами и поздравлениями, большинство храбрых воинов так уже наотмечались, что звуки суровой ветеранской самодеятельности там и сям вполне заглушали мощные динамики официального концерта с поп-звездами и академическими хорами. Чтобы такое разложение не повторилось и в этом году, буфеты закрыли до окончания концерта.

Положение было безвыходным. По коридорам бродили толпы угрюмых, злых ветеранов на взводе, казалось, что еще немного — и они перевернут в Кремлевском дворце все кадки с фикусами и вынесут все буфеты к чертовой матери... Можно было, конечно, есть бутерброды и запивать их томатным соком. Но кровь-то мы проливали явно не за это и в танке горели тоже...

Мы с прапорщиком понуро брели по длинным фойе, с дикой завистью посматривая на более дальновидных воинов, которые, несмотря на обещанную на мероприятии дешевую водку, не купились на агитацию, а прихватили кое-что с собой и теперь торжествовали мелкими группками по углам. Мы разрабатывали сумасбродные прожекты: выскочить, добежать до магазина и вернуться сюда с водкой. Но это был нереальный план. Ближайший магазин только на Арбате, пока туда-сюда да плюс очередь и толкучка, там и концерт окончится — смысла нет. Да еще из Кремля-то выпустят, а обратно могут не впустить. Кремль, он ведь не гарнизонный Дом офицеров, одной охраны проходили при входе пять рядов. Можно было, конечно, одеться, уйти, купить водки и напиться где-то за пределами Кремля, но мы же не за этим сюда пришли, мы еще не всех здесь встретили-поговорили... И мы продолжали уныло брести по коридорам... надежды не было. Придется ждать конца этого дурного концерта, а при любви армейского начальства к официозу это могло произойти не скоро, травить культурой будут до конца.

И тут в одном из кремлевских углов, под фикусом в кадке, в группе ветеранов я вдруг узнал человека, которого никак не рассчитывал встретить сегодня здесь. И эта встреча была, пожалуй, самым лучшим и главным, что могло произойти в этот день. Я еще не верил своим глазам, присматривался, приближаясь. Нет же, это он, ошибки быть не может. Я окликнул его по имени-отчеству, он обернулся. Чуть постарел, но усы и глаза все те же, и улыбка, и плечи, главное плечи — капитан Денисов, мой первый армейский командир (сейчас уж, поди, не капитан). Один из двух-трех человек, оказавших на меня во всю мою жизнь самое сильное влияние, и если во мне есть хоть что-то хорошее, надежное и крепкое, то этим я обязан ему. Потом у меня было много учителей, но он был первым и самым важным. Говорили, что он был серьезно ранен на Кавказе, потом уволился, долго лечился, а потом исчез в неизвестном направлении, никто мне о нем ничего сказать не мог...

Казалось, он и не удивился встрече, будто бы мы лишь вчера с ним расстались. Совершенно спокойно сказал мне, улыбаясь:

— Ба, Федор Николаевич, какими судьбами? Наслышан, наслышан про ваши успехи на поприще, мягко говоря, не военном, профессиональным замполитом заделались? Вы всегда этим грешили, помню-помню...

Для Денисова по-прежнему всё, что не из пушки стрелять, — всё сфера деятельности замполита, особенно журналистика. Хоть и в шутку, но в своем духе. Не меняет время людей. Сколько же мы с ним не виделись? Пятнадцать? Нет, наверное, больше, сразу не сосчитать — почти двадцать лет. Мы обнялись, и я с удовольствием постучал по его огромной борцовской спине. Он представил меня товарищам: «Мой взводный в Афганистане». Представил и их — сослуживцев разных времен, он прослужил существенно больше моего. Затем он взял литровую бутылку из рук одного из своих товарищей, налил мне полный пластиковый стакан водки, поднял свой, насмешливо прищурился и сказал одну только фразу, которую впервые он сказал мне много лет назад во время нашей первой встречи...

И мир снова, как и двадцать лет назад, закачался у меня в глазах еще до того, как я выпил этот стакан.



2.

Выпускным лейтенантом я долго и с перипетиями добирался до Афгана, а всего нас туда было послано из выпуска десять человек — отличников учебы и кандидатов в члены КПСС (был отбор и конкурс), чтобы, не дай бог, честь альма матер не была опозорена. А мы ее позорить и не собирались. Среди десяти отличников двое были даже золотыми медалистами, так что военная наука была усвоена нами «настоящим образом», как и было написано на всех училищных стенках, и сказал это якобы В.И. Ленин. От войны нас отделяли какие-то полтора месяца отпуска и короткой подготовки на базе десантной дивизии в Витебске.

Силы в молодецкой груди бушевали, и сначала мы некоторое время ездили по многочисленным выпускным лейтенантским свадьбам и куролесили как только могли, впереди ведь была такая притягательная, такая романтичная и опасная — война. И мы пьянствовали, буйствовали, прыгали в фонтаны, выворачивали телеграфные столбы. Помню, как я зачем-то, будучи довольно нетрезв, выбрался через форточку трамвая, шедшего по городу тогда еще Горькому, залез на его крышу и, там сидя, проехался пару остановок, а потом снова зашел в трамвай через форточку. Полагаю, я сделал это только лишь потому, что в трамвае наверняка сидели какие-нибудь приятные девицы и мне очень хотелось им понравиться. Теперь я даже не помню, удалось ли. Потом я еще и влюбился, и меня и вовсе понесло: молодость, ветер в голове, влюбленность, впереди война — опасная концентрация эмоций и обстоятельств...

В Москве в метро я случайно встретил выпускника нашего училища прошлого года, с которым мы прежде немного дружили, участвуя в училищной самодеятельности: он пел, а я что-то там декламировал. Звали его Анатолий. Этот случай определил мою жизнь на ближайшие два года, а вполне возможно, и на более продолжительный срок, никто ж не знает, как далеко распространяются последствия. Он был уже старшим лейтенантом, на груди была медаль «За отвагу», и вопреки правилам он носил ее на повседневном кителе живьем, а не как положено — только планку. У меня скулы свело от зависти.

Мы проехали вместе всего одну остановку и успели поговорить о самом важном. Я сказал, что тоже направлен в Афган, кроме того, как особенный отличник, был распределен в очень престижный полк, стоявший в Кабуле, где, как считалось, легче было сделать карьеру. Анатолий сказал на это уважительное «у-у-у». А потом быстро сказал мне следующее: «Послушай, на фиг тебе карьера? Ты же вроде пописываешь что-то и выслуживаться не собираешься. Просись лучше в наш полк, в отдельный батальон полка, который сейчас стоит на границе с Пакистаном, — кругом только шакалы и душманы. Карьеры не сделаешь, зато славы и подвигов мы тебе наложим полные штаны, это я тебе обещаю. Да и от начальства далеко — для тех, кто не делает карьеры, лучше не бывает. У нас как раз вакансия в минометной батарее, взводного тяжело ранило. Прилетишь в Кабул, напросись сам в штабе дивизии. Покрутят пальцем у виска, но направят; на твое место в Кабуле желающие всегда найдутся. Давай — жалеть не будешь». И он вышел на следующей остановке московского метро. Я же так и поступил, как он мне сказал, и примерно через месяц мы уже обнимались с ним на другом конце земли — в пустыне Регистан.

У меня тогда были действительно наполеоновские планы, и они были в меньшей степени связаны с карьерным ростом. Мне хотелось насовершать подвигов, кроме того, у меня были действительно литературные потуги — я сочинял стихи, пописывал рассказы, и еще у меня была идея «усугубить» свое образование... но отнюдь не военное, как думал бы всякий честный, правильный лейтенант, а гуманитарное. Литература, философия, история — это было то, к чему я всегда был склонен. В училище все было довольно интенсивно — учеба, спорт, не расчитаешься всласть, а война представлялась мне идеальным местом для самообразования. Пострелял, поделал себе разных подвигов, а там читай не хочу — чем еще заниматься на войне. Вон как поручик Толстой в Севастополе: воевал, подвиги тоже совершал, «Севастопольские рассказы» пописывал, да еще успевал и в карты играть, и баб трахать... Ну, на баб-то я особенно не рассчитываю, Афган, чай, не Севастополь, в карты я тоже не азартен, а вот хоть книжек вдоволь начитаюсь. Вернусь домой — и в славе, и умный... Поэтому мой лейтенантский оккупационных габаритов чемодан был полностью забит книгами. Кроме меня, к тому же еще и спортсмена-гиревика, никто его поднять не мог...

Про Афган мы, выпускные лейтенанты, знали уже довольно много, изучали опыт первых двух лет войны в училище на занятиях, очень многие выпускники наши там уже служили, приезжали, рассказывали. Так что страху особенного не было, как сейчас помню, был задор, а если и страх, то лишь как бы нечаянно не опозориться, не опростоволоситься, поддержать марку... Знали и о бытовых афганских условиях — о жаре, горячем и мелком цементном песке, вшах, лишениях... ну это уж как на всякой войне. Обычный выпускник военного училища к этому готов. Например, знали также, что водки в Афгане нет, она из-под полы стоит очень дорого, что офицеры пьют самодельную брагу; и что делом чести каждого отпускника, а тем более заменщика (мы ехали либо на замену отслужившим офицерам, либо на вакансии) было привезти через границу товарищам положенные по закону две бутылки водки — причем самые хорошие бутылки, какого-нибудь российского производства, а не из Средней Азии, где водка считалась дурной.

Последняя остановка лошади на пути в Афганистан — Ташкент, прифронтовой город, знаменитая ташкентская пересылка. В Ташкенте — последнее буйство, последние соблазны, клятвы в вечной дружбе и братстве, никогда не забывать, навестить «если что» невесту и родителей, быть верным училищной дружбе. А уже наутро через пару дней — прощай Маруся! — еще полупьяные грузились в транспортный самолет, и через полтора часа другой мир, а точнее, война — Кабул, Кандагар, Шинданд. В Ташкенте сначала лейтенантских денег нам хватало на рестораны, потом на забегаловки восточного типа, где отвратительную ташкентскую водку мы закусывали на жаре крупными узбекскими пельменями — мантами, потом уже просто на пьянство на лавочках «в своем кругу» — с луком и консервами. А потом уже ни на что не хватало, только на икоту, ибо это и было целью — спустить все советские деньги, в Афгане они были не нужны. Но всякий правильный советский офицер всегда берег и не выпивал ни при каких обстоятельствах две положенные по закону для провоза через границу бутылки водки — это святое, это для товарищей, которые там ждут.

И вот в какой-то момент этого пьяного тарарама, в последний ташкентский день-ночь перед вылетом, во время горячих клятв и признаний во всеобщей любви ко всем на свете — девушкам, товарищам и родине-матери, я достал из своего огромного чемодана всего два инородных для находящихся там книг предмета — две замечательные, питерского разлива (невеста была из Питера), экспортного исполнения бутылки «Столичной». А то ведь товарищи, косясь на мой огромный чемодан, все время меня подначивали: «Признайся, ты ведь не две бутылки везешь, весь штаб дивизии напоить собираешься, чтоб служба задалась, карьерист ты хренов, колись...» Вот я и раскололся... Товарищи удивились, но каждый сам знает, что вытворяет, отговаривать не стали. Водка пролилась и растворилась в наших мощных и уже изрядно проспиртованных организмах без всякой пользы для опьянения. Это когда после воздержания пьешь — как там, в Афгане офицеры, — тогда тебе каждый грамм драгоценного напитка в пользу, а когда после полуторамесячного буйства и пьянства, то две бутылки — полная ерунда для трех-четырех тренированных молодых офицеров. У меня еще был какой-то шанс отвратить назревавшую катастрофическую несправедливость: занять денег, которых у меня уж не было, и успеть купить до отлета самолета на Кабул хоть какой-то, пусть даже ташкентской водки, пусть втридорога... это бы спасло мою к тому времени еще не замаранную офицерскую честь. Но я не сделал этого.

То ли от лени и мутной головы, то ли из дурацкого снобизма и легкомыслия — лучше никакой, чем ташкентской, ставшей к тому времени афганским ругательством (чтоб тебе всю жизнь пить ташкентскую водку и трахать потных женщин!), то ли еще по какой причине... вот, например, помню и посейчас одну не вполне трезвую мысль, мелькнувшую тогда в моей голове: «Хватит пьянствовать без ума, теперь у меня начнется чистая, трезвая жизнь — без водки и женщин, а только сплошные ратные подвиги и самообразование... зачем мне теперь водка, даже нюхать не буду...» — словом, не купил я ташкентской взамен питерской.

Припоминаю, что нечто подобное намысливал себе молодой Толстой, едучи на войну: чтоб ни женщин, ни карт, ни пьянства (все офицеры одинаковы) — не дай бог! — ни даже разговоров с дураками (на это я даже не замахивался), — одни подвиги, самообразование и глубокое самоусовершенствование души, ума и организма... Боже, как знакомо! Толстой был для меня тогда большим авторитетом. Правда, продолжение этого толстовского начинания как-то вылетело у меня тогда из головы, а ведь всего двумя-тремя днями позже он пишет в дневнике, что, мол, опять были женщины, карты, дураки и много-много пуншу: «Всю ночь играл в штосс... Ясной Поляны больше нет...»



3.

Еще через пару дней, толком не протрезвев, я вывалился из вертолета навстречу идущей на марше колонне батальона — в каске, бронежилете, с автоматом и ранцем за спиной, полным боеприпасов и... книг. Чемодан свой с полной библиотекой мне хватило ума оставить на базе батальона, чемодана бы, думаю, мне в рейде не простили. А батальон был именно в рейде, то есть уже неделю катился по пустыне в поисках врагов, враги же то появлялись, то исчезали, а мы за ними бегали. Колонна остановилась, густо отпылив; нас было трое молодых офицеров в разные подразделения. Ко мне вышел усатый, широкоплечий, запыленный человек — командир минометной батареи капитан Денисов, представился, улыбнулся и приказал принимать взвод прямо на ходу — в кузове грузовика. Я запрыгнул куда сказано, и матерый дембель с медалью «За отвагу» сказал мне небрежно, как обычно не принято обращаться к офицерам: «Здорово, лейтенант! Дай-ка закурить...» И я понял, что служба моя началась и война тоже...

В ближайшие три дня и две ночи я редко даже виделся с комбатом и другими офицерами батареи — только коротко при отдаче распоряжений. Спал я вместе со своими солдатами под колесами грузовика на бронежилетах или в горах на камнях, разговаривал тоже только с солдатами, к Денисову за все время лишь несколько раз подходил близко да слышал его голос по рации или команды издалека. И в эти первые мои три дня на войне чего только со мной ни случилось, не всякому так и повезет: погоня за душманами по горам с минометами, лихорадочная пальба, опасность окружения, выяснение отношений с собственными солдатами, первые трупы на моих глазах, мародерство, угрозы батальонного командира отдать меня под трибунал, спесь и сопротивление дембелей, опять стрельба, крайнее физическое напряжение, от которого в голове стоял железный звон... Были моменты, когда я уж мысленно и с жизнью попрощался, вспомнив, как и положено пред смертью, маму, невесту и березу под окном. В каком-то смысле все, что случилось со мной потом, во все последующие два с половиной года Афганистана, было лишь более подробным комментарием к этим трем дням, все самое главное произошло уже сейчас. И у меня ни разу за это время даже мимолетно не возникла мысль достать из ранца хоть какую-то книжку (а я туда сдуру напихал штук пять-шесть разного формата — для удобства чтения в любой обстановке, как привык это делать в училище) и прочитать пару страниц, например перед сном; если вообще у меня и появлялись какие-то мысли за пределами выполнения боевой задачи, то это были мысли о еде, воде и сне... Все происходило в каком-то автоматическом потоке усилий и событий, как будто даже без моего участия; не проходило ощущение, что я смотрю по телику какой-то боевик с собой в главной роли.

И вот к исходу третьего дня батальон наконец стал лагерем и нам объявили, что можно передохнуть. Офицеры батареи собрались вместе в кузове командирской машины перед ужином. Приятно садилось солнце; когда оно садится в Афганистане — всегда приятно. Уже включили керосиновую лампу и шла подготовка к ужину; ожидая каши с кухни, нарезали ломтиками лук — «офицерский лимон»; взломали штык-ножами пайковую тушенку. Офицеры находились в радостном, хоть и немного усталом оживлении. С нами еще решил отужинать и саперный офицер, старший лейтенант Соколов — товарищ Денисова. Все радостно гудели, шутили и балагурили, вспоминая три наполненных событиями и приключениями дня.

И тут только в мои воспаленные этими тремя днями войны мозги наконец загрузилось, что вот сейчас, в эти ближайшие пять-десять минут, мне предстоит пережить самое худшее и тяжелое за эти три невыносимые дня, а возможно, и за всю мою прежнюю жизнь — посмотреть в глаза товарищам. Я ведь и думать забыл об этой водке, заботясь лишь о том, чтобы выжить и не упасть в грязь лицом перед солдатами. Или просто я очень хотел забыть о ней... И мне хорошо помнится и сейчас, как, стоя перед колесами командирского грузовика, слушая оживленный гомон товарищей, я вдруг понял неотвратимость предстоящего, и мир закачался передо мной со всеми его пушками, пулеметами, минометами, афганскими горами и небом... и едва не обрушился. Война с душманами мне и правда показалась игрой в «Зарницу» по сравнению с глазами моих товарищей, которые мне предстояло увидеть. Что может быть хуже, чем не привезти им водки? Только предательство родины и сдача в плен вместе со всем подразделением. Даже обрывки своих тогдашних мыслей помню: «Но ведь все-таки я не трус, я ведь справился вполне успешно со всем, навалившимся на меня в эти дни, с собственными солдатами, с собственным страхом, с собственным неумением, и, видимо, вполне успешно, ведь даже командир батальона в конце вчерашнего дня ухмыльнулся и сказал мне, что под трибунал он меня отдавать пока передумал... Ну они же все видели, они же видели, какой я толковый, храбрый, сильный, подумаешь — всего лишь водку не привез... О боже, за что мне еще и это?»

Надо сказать, что офицеры, видимо, так были уверены в ненарушимости и незыблемости древних традиций, что им даже и в голову не приходило, чтобы молодой лейтенант не привез водки в боевой батальон. Про водку меня никто не спрашивал все это время. Потом, много позже, при разных других обстоятельствах я часто слышал осуждающие рассказы о том, что вот, мол, кто-то из отпускников довез до товарищей не два положенных пузыря, а всего один, другой же где-то выпил по дороге, гад проклятый... Но так, чтобы ни одного не довез, такого, видимо, не было за всю историю батальона, а может быть даже, бери выше, Воздушно-десантных войск. Да что там ВДВ, наверное, во всей непобедимой и легендарной не было такого придурка-лейтенанта, как я — чистый позор Красной Армии.

Офицеры сидели в кузове, я же ретировался и как-то маловразумительно шуршал, не помню уж чем, вблизи машины, отдавал какие-то ненужные распоряжения солдатам, изображая занятость и озабоченность какими-то делами, чтоб только оттянуть миг, когда все обрушится и мой позор станет очевидным. Мир плыл, горизонт качался. В такие минуты особенно сильно хочется чуда, какого-то сверхъестественного спасения; чудом бы для меня в этом случае было даже падение шального душманского снаряда прямо мне на голову. И я призывал его со всей искренностью опозоренного воина... Но душманы, как назло, в это время уже не стреляли. Они вообще, как я потом понял, редко стреляли снарядами, а авиабомб у них и в помине не было. Так что шансов исчезнуть и превратиться в пыль от взрыва тотчас же, перед ужином, у меня не было никаких, но я еще об этом окончательно не догадывался, а все продолжал тупо молиться и смотреть в небо. Эх, мертвые сраму не имут...

Копошенье мое сильно затянулось, я находился в оцепенении, как будто мне все тело обкололи такими уколами, которые врач делает в десну перед тем, как вырвать больной зуб, — язык тогда не ворочается и ничего не чувствует.

— Лейтенант, хватит имитировать парко-хозяйственный день вперемешку с политзанятиями, и так все поняли, что солдатам ты отец, а нам сейчас станешь матерью, давай садись за стол, — крикнул мне комбат Денисов.

Я вышел на казнь к заднему борту покрытого брезентом грузовика и встал перед глазами товарищей:

— У меня нет водки, — сказал я хриплым захлебывающимся голосом, — я ее не привез...

Рты у офицеров раскрылись от недоверия. Самые бывалые воины — комбат и саперный офицер смотрели на меня с огромным интересом, как пытливые пионеры, впервые попавшие в планетарий, смотрят на скоростное звездное небо. Старший офицер батареи, которого все звали по отчеству Степанычем, громко сглотнул в полной тишине, а потом так и замер с открытым ртом. И только мой училищный товарищ Толя, тот самый, который за месяц до этого случайно встретился со мною в московском метро, смотрел на меня из глубины грузовика почти с ненавистью. Это ведь он рекомендовал меня сюда, в честное офицерское сообщество... Он отвечал за меня перед боевыми товарищами, а тут такой позор.

— А что же ты привез? — спросил меня комбат. — У тебя РД такой раздутый, будто в нем патроны на весь батальон.

— Это книги, — промямлил я.

— Что? — почти одновременно спросило несколько голосов.

— Книги, — повторил я.

Офицеры как-то разом уронили головы в пустые стаканы, вдруг поняв, что я не шучу. Первым после тяжкой паузы опомнился комбат:

— Ну-у, хоть почитаем...

Он выхватил из рядом стоящего моего ранца толстую книжку, ту, что была прямо сверху. Это была книга «Смеховой мир Древней Руси» Лихачева и Панченко, я тогда очень увлекся Древней Русью и читал много книжек на эту тему.

— Н-да уж, — сказал он задумчиво, поглядев на название, — почитали... Лучше уж сразу на самокрутки.

Комбат передал книгу саперу — старшему лейтенанту Соколову.

Любознательный сапер вдумчиво изучил название и молча покачал головой. Потом, не успокоившись, раскрыл еще пару мест наугад и, беззвучно шевеля от напряжения губами и поворачивая раскрытую книгу к свету коптилки, что-то там еще прочитал-прошептал.

— Наверное, счастье не в водке, — со вздохом и без тени улыбки сказал наконец сапер.

— А в чем? — спросил из глубины кузова мой училищный товарищ Анатолий.

— А вон у лейтенанта спроси. — Он закрыл книгу и точным движением перебросил ее через полкузова прямо к моему ранцу.

Товарищи мои угрюмо молчали, переживая услышанное. Конфузия моя усугублялась еще и тем, что обычно все офицеры батальона ели в импровизированной, ежевечерне и ежеутренне быстро сооружаемой из маскировочных сетей офицерской столовой. А здесь вот специально по случаю моего представления, отложенного до ближайшего затишья в пальбе, минометчики уединились в кузове командирского грузовика. Я видел, как нас провожали завистливыми глазами офицеры других подразделений. Теперь же мне оставалось только стоять, опустив голову, и ждать решения своей судьбы.

— Ладно, лейтенант, давай уже залезай, садись ужинать, — сказал комбат. — Лучше бы тебя действительно под трибунал отправить, да воевать будет некому. Давай, Александр Степаныч, — обратился он к старшему офицеру батареи, — доставай тогда нашего пойла, угостим лейтенанта.

Я запрыгнул и смиренно сел с краю. Мне уже и пить-то было не надо, реальность не воспринималась отчетливо, все плыло... К устроенному в кузове столу из снарядных ящиков, на котором уже дымилась разложенная в миски каша, лежала в тарелках тушенка и нарезанный ломтиками лук, была придвинута внушительная двадцатилитровая фляга, в которых разносили солдатам еду. Крышку открыли, и нас обдало резким неприятным запахом какой-то кислятины и дрожжей. Мне, как и другим офицерам, налили целую солдатскую кружку темноватой мутной жидкости; это была брага — «афганский ликер». Несмотря на состояние полного безразличия и бесчувствия, я, помню, подумал: «Неужели эту дрянь можно выпить?» Я не знал еще, что пройдет совсем немного времени, и эта жидкость будет мне казаться и вожделенной, и приятной. А тогда я как-то механически поднял кружку и, глядя не на офицеров, а куда-то в сторону, в пол, ждал, что скажет комбат. Все тоже ждали. Мне уже было все равно. Сказал бы он сейчас — расстрелять, повесить, и я бы покорно встал к стенке, на эшафот... И комбат сказал:

— Ну что, лейтенант, счастье действительно не в водке. С боевым крещеньем тебя, мать твою, служи, как начал...

И все встали в кузове, упираясь головами в брезент, мелких среди нас не было... И все сказали: «С боевым крещеньем, лейтенант» — и чокнулись со мной полными солдатскими кружками. И я пил, давясь, это отвратительное вонючее пойло и старательно отворачивался от коптилки, чтобы они не видели мои слезы... не хватало еще разрыдаться...

Никто из присутствовавших на этой церемонии офицеров ни разу никогда не напомнил мне о произошедшем, что странным образом мучило меня еще больше. Их спокойное благородство еще больше подчеркивало мою глупость и моральную ущербность. И когда поутру в столовой я, ожидавший насмешек от батальонных офицеров, услышал обращенный ко мне вопрос одного из офицеров другого подразделения: «Ну что, лейтенант, ты, говорят, вчера лихо проставился?» — я весь сжался, приняв это за издевку и готовясь ответить резкостью. Но офицер как ни в чем ни бывало продолжал совершенно серьезно: «А вот нам в седьмой роте как-то не везет, заменщики не едут, молодые лейтенанты со «Столичной» питерского розлива тоже, остается только бражку жрать. Э-эх, жизня...»

У меня опять едва не покатились слезы, и я уткнул нос глубже в тарелку — никто меня не выдал.

Вечером следующего дня, полыхая как чугунная печка, я подошел к Денисову, подловив его одного, и сказал: «Простите, товарищ капитан, больше не повторится». И опустил взгляд ему в сапог. «Да ла-адно, — сказал капитан, — я уже все забыл». И больше он действительно ни разу мне об этом не напомнил ни словом, ни намеком.

Надо ли говорить, что этой ошибки я уже никогда не повторял, изощряясь в перевозе через границу фляг со спиртом, замаскированных под компот, шампунь, крем для сапог, глазные капли, резинку от трусов...



4.

Мы стояли с Денисовым возле кремлевского фикуса, усы его были уже седы, но улыбка была такая же молодая, насмешливая. Он поднял свой стакан на уровень улыбки и сказал: «Ну что, лейтенант, счастье ведь не в водке, да?»

И мир мгновенно уплыл из-под моих ног; мы чокнулись и выпили... Не прошло и двадцати лет, а у меня опять не оказалось водки в нужный момент, а у него была. И я опять должен был отворачиваться от него и от света, почувствовав себя молодым лейтенантом, стоящим перед колесами военного грузовика, только что выкатившегося из боя.

(С)

Рассказ Алексея Козлачкова
Оценка: 1.7313 Историю рассказал(а) тов. Starik : 16-07-2012 17:44:49
Обсудить (17)
23-07-2012 12:31:31, student
Чувствуются профессиональные навыки в стиле "МК" :) Не мо...
Версия для печати
Читать лучшие истории: по среднему баллу или под Красным знаменем.
Тоже есть что рассказать? Добавить свою историю
Архив выпусков
Предыдущий месяцМарт 2017Следующий месяц
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2020 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
Компания Интерьер Plaza мебельный центр в Реутове. Современное производство.
бизнес курс немецкого языка по игровым методикам